Война всегда тягчайшая из бед,
К тому же враг — ближайший ваш сосед,
С которым вместе поднимали дом,
Вставали на врага к плечу плечом,

Борщи делили и простые щи,
Делили тумаки и калачи,
И никогда подумать не могли,
Чтоб вороги с других концов Земли,
Огонь войны меж нами разожгли.

Мы тоже поначалу поддались,
Но все-таки потом разобрались,
И поняли, что лишь своим трудом,
Мы в Царство Божье, может быть, войдем.

Ну а хохол работать не хотел.
«Работа — это ватников удел!
Нас пустят так в заокеанский рай,
И благодать прольется через край!»

Бы результат и ясный и простой.
Передрались соседи меж собой.
За океаном ручки потирал
Тот, кто на это их и подбивал.

А гордая Европа — на коне.
«Ну вот, опять Россия вся в говне!»
Нас принялась — непрошено — учить,
Какими мы должны бы были быть.

Ну вот. КОВИД помучил нас — и скис.
Жене уже наверно снимут гипс,
Теперь у нас у всех мечта одна:
Скорее бы окончилась война!

И долго молча я стоял,
И напряженно размышлял,
А после вовсе маску снял!

Вся в тюльпанах, вся в сирени,
Даже ландыши растут.
В настроении весеннем
Мимо девушки плывут.

А на даче — все уныло,
Ели хмурые стоят.
И березы им в затылок,
Как конвойные, глядят.

Только коршуны летают
По угрюмым небесам,
Да собаки громко лают,
Заглушая птичий гам.

Ну ее, наружу эту!
Лучше дома посидим.
Вот, ужо, дождемся лета,-
Вот тогда уж поглядим!

Не то, что я чего-то нарушаю,-
Но попадаться, в общем, ни к чему.
Поскольку, как всегда, я плохо знаю,
Что нам запрещено и почему.

Я с вечера прослушал с интересом
Очередную порцию страстей.
Я их, конечно, посылаю лесом,
Но все-таки узнал из новостей,-
Подъем почти-что перешел на спад,
А Запад потихоньку вымирает.
(Я этому, естественно, не рад,
Но иногда злорадство пробивает).
Всем маски обязательно нужны,
Хоть ни фига они не помогают.
Их миллионы к нам завезены,
Но почему-то всем ихне хватает.

Ученых мудрых целый легион
Понять не могут распроклятый вирус:
Откуда взялся и откуда вылез,
Родился сам, иль кем-то создан он.

То так, то эдак лечат наугад,
Не понимая, что это за штука.
Одно с утра до вечера трындят:
«Сидите дома!» — вот и вся наука.

Всех обложили: допуск, пропуск, код.
Сходить в аптеку — просто акт геройский.
А с первым встречным поболтать по свойски,-
Ну просто как взорвать гранатой ДОТ.

В подпольщики, увы, я не гожусь.
В шпионы — нет. Не то происхожденье.
И вот задами, аки тать, тащусь
И, словно Штирлиц, слушаю мгновенья.

И вдруг внезапно я остолбенел,
Пред чудной неожиданной картиной:
Как в раме между двух бетонных стен
Зеленый дворик, тихий и невинный.
А посредине — вишня, белый цвет,
как облако пушистое большое,
Все розовато — бело — золотое,
И с синевой небесной на просвет.

И долго я стоял, разинув рот,
Уж холодок пробрался под одежду.
Я размышлял, взволнованно и нежно:
«Пусть красота наш мир и не спасет,
Но, может быть, хоть даст ему надежду!»

Я думаю в душе любой,
и самой ангельской по виду,
Всю жизнь идет незримый бой.
И, не сочтите за обиду,
Но ни добру, ни силам зла,
Нет окончательной победы.
Душа всегда разделена
И никому баланс неведом.

Причем, чем больше индивид,
Тем яростнее поле боя,
Тем круче противостоит
Он всякой власти над собою.

Кого ни вспомню наугад,-
Иосиф Сталин, Тухачевский,
Толстой, Ульянов, Достоевский,-
И не поймешь на первый взгляд
Добру иль злу они служили,
Чему хорошему учили.
Какое множество ребят
За это головы сложили!
И кто, в итоге, виноват?

Безгрешен, может, лишь Христос.
К нему претензий, вроде, нету.
А Саваоф — большой вопрос.
Хоть к Ветхому вернись Завету,-
Сплошной кошмар и геноцид.
Он там направо и налево
Младенцев сотнями гнобит.
К тому же с Пресвятою Девой
Моментик я упомяну…
Но это, впрочем, антре ну.

Когда ты крут и всемогущ,-
У всякого поедет крыша.
Ты никого уже не слышишь
И гнать готов из райских кущ
Всех, кто пищит чуть громче мыши.

Я лично — очень мягкотел,
И не готов к активной роли
Ни на каком серьезном поле.
Но вот теперь, когда в неволе
Второй я месяц отсидел,-
Я чувствую, в душе моей
Ужасный демон вырастает.
Он самого меня пугает,-
На волю просится, злодей!

И я готов на чудеса,
Готов податься в партизаны,
Уйти в запой, уйти в леса,
Продаться странам иностранным…

Тем паче, что мне донесли:
У нас в лесу сморчки пошли!

Какая, право, чепуха!
Весь день искать себе занятье,
И слать бессильные проклятья
В суровой прозе и в стихах
И к равнодушным небесам,
К благожелательным властям,
К начальству ближнему, в отваге,
Увы! Куда ни кинешь взгляд,
Никто ни в чем не виноват.
Все о твоем пекутся благе!

И начинаешь понимать,
Как тяжело в тюрьме страдать,
В чем смысл тюремного сиденья:
Не в мордобое, не в цепях,
Не в оскорбительных речах,
А в принудительном бездельи.

Болтаешься туда-сюда.
Поесть — поспать, поспать — поесть,
И вроде ты пока-что есть,
А может ты уже туда…
И, как меж пальцами вода,
Жизнь утекает без следа…

Вся в тюльпанах, вся в сирени,
Даже ландыши растут.
В настроении весеннем
Мимо девушки идут.

А на даче — все уныло,
Ели хмурые стоят,
И березы им в затылок
Как конвойные, глядят.

Только коршуны летают
По угрюмым небесам,
Да собаки громко ляют,
Заглушая птичий гам.

Ну ее, наружу эту!
Лучше дома посидим.
Вот, ужо, дождемся лета,-
Вот тогда и поглядим!

Я думаю, в душе любой,
И самой ангельской по виду,
Всю жизнь идет незримый бой.
И, не сочтите за обиду,
Но ни добру ни силам зла
Нет окончательной победы.
Душа всегда разделена,
И никому баланс неведом.

И, чем крупнее индивид,
Тем яростнее поле боя.
Тем круче противостоит
Он всякой власти над собою.

Кого ни вспомню наугад:
Иосиф Сталин, Тухачевский,
Толстой, Ульянов, Достоевский,-
И не понять на первый взгляд
Добру иль злу они служили,
Чему хорошему учили.
Какое множество ребят
За это головы сложили,
И кто, в итоге, виноват?

Безгрешен, может, лишь Христос,
К нему претензий, вроде, нет.
А Савооф — большой вопрос.
Прочти-ка Ветхий ты завет!
Сплошной кошмар и геноцид!
Ведь он направо и налево
Младенцев сотнями гнобит!
К тому же с Пресвятою Девой
Моментик я упомяну.
Но это, впрочем, антре ну!

Когда ты крут и всемогущ
У всякого поедет крыша.
Ты никого уже не слышишь,
И гнать готов из райских кущ
Всех, кто пищит чуть громче мыши.

Я лично очень мягкотел
И не готов к активной роли
Ни на каком серьезном поле.
Но вот теперь, когда в неволе
Второй уж месяц отсидел,
Я чувствую в душе моей
Ужасный дьявол вырастает,
Он самого меня пугает:
На волю просится, злодей!

И я готов на чудеса:
Готов податься в партизаны,
Уйти в запой, уйти в леса,
Продаться странам иностранным…

Тем паче, что мне донесли:
У нас в лесу сморчки пошли!

Какая, право, чепуха!
Весь день искать себе занятья,
И слать бессильные проклятья
В суровой прозе и стихах
И к равнодушным небесам,
К благожелательным властям,
К начальству ближнему, в отваге,
Увы, куда ни кинешь взгляд,
Никто ни в чем не виноват.
Все о твоем пекутся благе.

И начинаешь понимать,
Как тяжело в тюрьме страдать,
В чем смысл такого заключенья:
Не в мордобое, не в цепях,
Не в издевательских речах,
А в принудительном бездельи.

Болтаешься туда-сюда,
Поесть-поспать, поспать-поесть,
И вроде ты пока что есть,
А может ты уже туда…
И, как меж пальцами вода,
Жизнь утекает без следа.